переживания, охватывающей сновидца. Чувство, пережитое во сне, оказывает сильное воздействие на настроение человека, особенно человека, находящегося в болезненно-напряженном состоянии, как Сергей Царев или Виктор Суханов. У Максимова, как и у Достоевского, сны играют большую роль в исходе постоянных колебаний героя, они зачастую предваряют его решающий шаг. Силу же воздействия снов на героев можно объяснить тем, что они во сне получают ответы на те вопросы, которые никак не разрешаются наяву.

В повести "Стань за черту" сны построены несколько по-иному. Три сна героя поданы так, что каждый последующий сон обостряет чувство вины героя, которое им было испытано в предыдущем сне. Сны позволяют автору подчеркнуть сдвиги в мировоззрении персонажа, которые им самим еще не осознаны, понять внутренние перемены в душевном внутреннем состоянии и наметить пути выхода из кажущегося морального тупика. При этом биографический автор вторгается в рассказ автора-повествователя и своими императивными репликами усиливает внимание к проблематике сна и нравственным урокам, которые нужно извлечь из них. Такая прямая авторская назидательность будет встречаться в романах с усиленным биографическим компонентом, каких как "Прощание из ниоткуда" и "Кочевание до смерти".

Три сна Михея играют существенную роль в композиции повести "Стань за черту". "Первый сон Михея" (глава VII) расположен после разговора Клавдии с сыном Семеном, который говорит о необходимости "своего суда" отцу, так как "ни Божьим, ни людским законом этого не рассудить". Эта мысль пугает Семена, он предчувствует беду, понимая, что на собственный суд у отца не хватит душевных сил. Слезы сына означали для Клавдии, что решить судьбу отца можно было "лишь сердцем", а "его-то у них [детей] и не хватало". Не было у детей того жизненного опыта, который наполняет сердце любовью и состраданием. Мать делится своим сердцем с

детьми - у Клавдии "вышло" это через старинную русскую песню, в которой звучит мотив жалости матери-"павушки" к сыну-"добру молодцу". Такую же жалость к отцу она хочет пробудить в сердце сына. Эта сцена о жалости и сердечности контрастирует с содержанием "первого сна". Его начало - это жестокое избиение Михейки отцом. Обида и боль настолько сильны, что остались на всю жизнь и определили все дальнейшие поступки героя. В результате "порки" в Михейке утвердилась гордая и дерзкая мысль о другой жизни и другой земле. Но эта мечта оказалась не под силу Михейке из-за трусости и страха перед неизвестностью. Он предал цыганенка, который прыгнул на отходящий корабль первым. Заканчивается глава-сон императивом автора: "Вспомни об этом, Михей Савельевич, вспомни!" [3, 1, 199].

Второй сон (глава XI) - это воспоминание о "странном" старичке, который поведал ему об "уроках истории". В отлучении от православной веры старик видит причину Михеевой неустройнности, "хлипкости" его души: "Стронули вас, ироды, вот вы и мечетесь" [3, 1,217]. Старик упрекает Михея в предательстве "родного гнезда": "Что тебе по земле шастать, доли искать, когда вся доля-то твоя - дома?" [3, 1, 219]. Но Михей совершает очередное предательство, не внемля "отцовым" наставлениям старика. В образ случайной женщины автор вкладывает символический смысл (как отмечалось выше, § 4). Герой предает самое дорогое в жизни: любовь, жену, детей, отцов своих - а в целом, свою родину, Россию. Автор просит героя не забывать и этот урок. После этого сна герой вспоминает историю с Плющом, иллюстрирующую процесс дальнейшего "озверения" Михея. Михей сожалеет, что тогда, в войну, "недобил его" [3,1,230].

Глава пятнадцатая, названная "И последний..." содержит последнее, третье сновидение центрального героя. Здесь его память выдает страшные подробности последней степени разложения "духовного человека" в Михее. Во сне Михей вспоминает возвращение с другом с приисков. Они должны

были "проскочить" по лесотундре мимо контрольных пунктов. Безжалостный Михей убивает проводника-чукчу, ставшего обузой. У его напарника проснулась совесть, и он исступленно твердит: "- Зачем? Зачем?

- Ты слышал: собаки не вытянут троих...

- Он догонит нас...

- Он уже никогда не догонит.

- Догонит, - хрипел у его плеча грузин, - везде догонит... На краю света догонит..." [3, 1, 239]. Бондо говорит о вине, о страшном грехе убийства, который грузом ляжет на душу убийцы, но Михей его обрывает: "Не будь пижоном, одним зверем меньше, зато душа на месте - не продаст" [3,1, 240]. Напарники говорят на разных языках: Бондо о духовном, вечном, а Михей - о сиюминутной выгоде. Но вскоре Михей предаст и раненого Бондо, несмотря на все его мольбы и призывы быть человеком. Повествователь комментирует этот очередной поступок так: "Вдвое облегченная упряжка легко взяла с места, и еще одна жизнь легла между Михеем и его родным домом... И словно преодолевая какой-то новый для себя душевный рубеж, Михей внутренне подобрался, обозначив свое состояние коротким плевком в пургу: - Перезимуем..." [3,1, 242]. С этого момента герой начинает чувствовать одиночество. Когда он дошел до жилья, то страх "обтянул" его душу: "И уже не думая о том, что предстояло ему еще пройти, чтобы, отыскав по пути занесенного снегом Бондо, вернуться туда, откуда ему с таким трудом удалось вырваться, он повернул обратно" [3,1, 243]. Третий сон завершает основные этапы скитальческого пути героя, для которого начинался новый путь - возвращение домой, к семье, к покаянию, которому так и не суждено было совершиться.

Итак, сны в повестях Владимира Максимова реалистически представляют события прошлого, в них нет символических деталей, так как они выполняют композиционную сюжетообразующую функцию, чаще всего

ретроспективную, иногда интроспективную, когда персонаж к субъективному знанию себя изнутри добавляет знание себя со стороны как объекта. Сны выполняют также побочные функции: характеристики образов, рефлексивную, объясняющую истинные причины того или иного поступка, пророческую, предсказывающую будущее.

Обобщая все сказанное о первом повествовательном триптихе Владимира Максимова, можно констатировать, что повести "Мы обживаем землю", "Жив человек", "Стань за черту" представляют собой некую циклическую целостность, определяющуюся единством проблематики (при доминирующей проблеме самопознания личности с последующим преображением) и поэтико-изобразительных средств. От первой повести "Мы обживаем землю" к последующим - "Жив человек" и "Стань за черту" наблюдается явная динамика в сторону драматургичности повествования и усиления подтекстовых ассоциаций, а также в плане привлечения и разработки различных по выполняемым функциям снов и видений, особого хронотопа, сталкивающего "закрытое" настоящее время и "открытое" историческое время.

Глава II

ФИЛОСОФСКО-ЭТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ ЛИЧНОСТИ И ОБЩЕСТВА В ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНОЙ ДИЛОГИИ ВЛАДИМИРА МАКСИМОВА ("ДОРОГА" И "БАЛЛАДА О САВВЕ)

§ 1. Концепт "дорога" в повестях Владимира Максимова "Дорога" и "Баллада о Савве"

Повести "Дорога" и "Баллада о Савве" имеют очень существенное отличие от первых трех произведений писателя, которые анализировались в первой главе настоящего исследования: эти повести обнаруживают новый тип героя, решающего внутриличностную проблему смысла бытия не саму по себе, а в связи с общенародной судьбой, не отдельно каждой личностью, а в неразрывном единстве со всем обществом. Поэтому проблематика повестей значительно усложняется, а анализ "Дороги" и "Баллады о Савве" позволяет более глубоко уяснить авторский замысел и предшествующего триптиха ("Мы обживаем землю", "Жив человек", "Стань за черту").

Владимир Левин совершенно правильно, на наш взгляд, утверждал, что "художественные открытия, которые несут в себе книги этого писателя, особенно явственно, еще шире прежнего, вырисовываются теперь, когда перед нами все пять его произведений. И хотя уже первые его книги поражали нас зрелостью мастерства автора, полным отсутствием того, что мы привыкли относить на счет литературной молодости, тем не менее, теперь творчество В. Максимова открывается нам под совершенно новым, значительно более объемлющим углом зрения. Мы видим, какое широкое и доскональное знание жизненного материала лежит в основе его произведений, притом знание не умозрительное... а переплавленное и осмысленное собственным жизненным опытом" [1].

Обозревая динамику художественной системы русского прозаика, прослеживаемую во всех его повестях, можно с уверенностью говорить о движении Владимира Максимова к крупным эпическим формам, к роману, так как и "Дорога", и "Баллада о Савве" - это уже больше чем повести. Современные критики, по крайней мере, самые прозорливые из них, заметили эту тенденцию. Так, Анатолий Пайщиков писал в своей статье "От литературных фикций к литературной действительности": "Если говорить о новаторстве В. Максимова не в прошлом, а в будущем, то таковое я вижу в переходе писателя от жанра повести к жанру романа. Разумеется, я вовсе не собираюсь сводить новаторство к одному лишь освоению различных жанров, но в данном случае речь идет конкретно о В. Максимове, о его творческом искании. Философское осмысление времени, глубокое проникновение в психологию современников, самостоятельная оценка сложных жизненных явлений во всей их совокупности, к чему так тяготеет в своих повестях В. Максимов, предполагает более широкий и более глубокий разговор о самой нашей жизни, который возможен только в жанре романа [2].

Повести "Дорога" и "Баллада о Савве" не столько социальны (хотя в них есть элементы "производственной" повести), сколько философичны. Максимовские герои решают "вечные" проблемы, основная из которых -смысл человеческого существования. Л. Аннинский справедливо утверждал: "И все люди, и все события, и все малые детали максимовской прозы настроены на эту волну смысла, все ловят единую связь вещей и событий, ищут мира всеобщий контур" [3]. Не случайно обе повести имеют названия с глубоким философским подтекстом. Необходимо обратить внимание на такие важные, отличающиеся от первых повестей детали, как отсутствие в "дилогии" эпиграфов и смена императивных заголовков, представляемых собою повелительные предложения, на номинативные, с нейтрализацией категоричности.

Первоначальное название повести "Баллада о Савве" - "Шаги к горизонту" - усиливало концепцию автора о необходимости поиска человеком пути к небу, к Богу, к "горизонту". Заметим, что в зарубежных изданиях повесть приобрела более конкретное, сосредотачивающее внимание на судьбе центрального персонажа название "Баллада о Савве" или "Сага о Савве". Очевидно, что название "баллада" ("сага") - это не смена жанра: автор лишь акцентирует внимание на героико-романтическом строе произведения с притчевыми ответвлениями (история Васены, Кирилла, Сашки). "Тяжкий путь к истинным нравственным высотам образно назван Владимиром Максимовым "шагами к горизонту": когда перед взором человека открывается горизонт, тогда, независимо от того, суждено ли ему жить, он - Человек", - писал критик "Литературной России" В. Левин [1,5].

Концепт дороги, то есть смысла человеческого бытия, ради которого и идет человек по своей жизненной дороге, возникает в дилогии В.Е. Максимова как определяющий сюжетообразующий и аксиологический мотив. В центре обеих повестей - путь главного героя, который прочерчивается, как в древнерусских житиях, от грехов юности к покаянию в период зрелости. Проблема "преображения" личности, ее второго, духовного рождения (а первое рождение всегда во плоти) является, как и в предыдущих повестях писателя, главенствующей в дилогии. В повестях "Дорога", "Баллада о Савве" чувствуется влияние идей Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого в аспекте развития автором религиозно-нравственных проблем.

В. Иверни считает, что основная идея повести "Дорога" заключается в том, что главный герой Грибанов "бессилен изменить что-либо. Но и вынести ужаса открывшегося ему близкого крушения Грибанов не в силах. Ему подарено избавление: сердце не выдерживает, на множество построенных им дорог истраченное сердце" [4]. Как показывает мотивно-тематический анализ текста, идея повести значительно сложнее. Герою подарено не "избавление", а наказание за бездушно прожитую в лоне

официальной идеологии механическую жизнь "честного труженика-партийца".

Владимир Максимов вводит новый тип героя - убежденного большевика, честного бескомпромиссного максималиста, всю свою жизнь посвятившего делу строительства социализма. От героя отщепенца, бродяги писатель приходит к изображению "типичного представителя" литературы социалистического реализма, но, показывая все положительные стороны этого типа героя, Владимир Максимов вступает в полемику с той линией русской литературы, которая показывала построение светлого будущего народа путем жертвенного подвига миллионов коммунистов. "Максимов люто ненавидит рациональную прагматику, для которой человек - только функция. "Жестокая ясность", глядящая сквозь человека - предмет мучительных раздумий в повести "Дорога". Закрыть стройку -целесообразно, конечно, но кощунственно по отношению к человеку, ибо для людей, проложивших дорогу через тундру, дорога стала частью их самих, она обрела для людей нравственный смысл, существующий помимо сухих, инженерных расчетов" [3, 208], - справедливо подчеркивал Лев Аннинский, определяя основную идею повести "Дорога". Критик связывает ее с философией бытия: "Ничто не исчезает! Все должно иметь смысл! Ни нравственный фермент, который сплачивает воедино элементы максимовской прозы... "Зряшный труд" в повести "Дорога" страшен именно моральной зряшностью: не только тем, что брошены на ветер миллионы, а прежде всего тем, что "зряшность" убивает в человеке творца, - и остается холодный исполнитель" [3,209].

По нашему убеждению, более близка к истине в определении художественного замысла Фердинанда Эберштадт, которая в статье журнала "Комментари" писала: "Лучшие произведения Трифонова и Максимова - о старых большевиках, которые оборачиваются на пройденный путь и

начинают отдавать себе отчет в том, какую "тюрьму" они строили всю жизнь" [5].

Начало повести "Дорога" напоминает производственную интригу: споры героев о планировании, о государственных интересах в кабинете начальника строительства Транссибирской магистрали Башкирцева свидетельствуют об этом. Но внезапное известие застает врасплох -Башкирцев и Иван Васильевич Грибанов устало замолчали: "Да и что они сейчас еще могли сказать друг другу? Эта дорога стала для них обоих той самой последней песней, какая обычно дается человеку в пору мудрой зрелости... И вот теперь им обоим наступили на горло, а большего впереди у них не будет, большего просто не бывает" [6, 1, 113]. Строительство дороги было для товарищей смыслом всей их жизни. Теперь же оказалось, что дорога Ивана Васильевича, начальника Кадымской экспедиции, ведет в "никуда". Стройка остановлена приказом сверху. Сослуживцы растерянны и потрясены: столько лет строили, вкладывая все силы в "дорогу", а теперь он& мертва. Тема смерти, обозначенная уже в начале повести, усиливает предчувствие надвигающейся драмы главного героя: "все... словно бы омертвело, как мертвеют вещи, теряя хозяина" [6,1,114].

Грибанов понимает, что дорога не только смысл жизни, надежда на светлое будущее, но она и просто "кормилица", как земля. Лишившись ее, люди испытывают страх за свою жизнь, неуверенность в завтрашнем дне. Строители "убиты" тем, что у них отняли веру в творческий подход к труду, к возможности трудиться "во имя" и "на благо". Самое страшное последствие остановки строительства дороги - это, по убеждению начальника, "рождение равнодушия в сердцах", потеря энтузиазма, желания преобразовывать жизнь в лучшую сторону. Дорога важна для всех персонажей повести. Васена связывает с ней судьбу своих подрастающих сыновей. Автор-повествователь пишет: "Опять, в который раз то слово, как бакен у поворота речного русла, направляло Ивана Васильевича в свой

обязательный и неотвратимый фарватер. И он все с большей отчетливостью постигал, что, куда бы его ни заносило и чем бы ему ни хотелось забыться, это слово, в конце концов настигает его и полонит, потому что все на тысячу верст вокруг определялось им, этим словом: жизнь людей, их надежда, лесотундра, рассеченная просекой, и даже, казалось, самый воздух" [6, 1, 135]. Дорога дает "путевку в жизнь" десяткам бывших заключенных, перевоспитывает оступившихся.

Таким же идейным строителем дороги, как Грибанов, является Алеша Царьков. Иван Васильевич не смог рассказать Алеше, "первоклассному изыскателю, для которого дорога стала целью и сущностью жизни" [6, 1, 143], горящему революционной идеей преобразователю мира, о гибели их главного детища - Транссибирской магистрали. Потеря идеи пересотворения мира, которой бредил Алексей, могла сломать эту "чистую увлеченную личность". "Фанатами", в лучшем смысле этого слова, стройки являются также Пашка Кравцов, избивший до полусмерти любимую девушку за то, что она ходила в секту, Гурий Оржанников, любовью которого становилась любая сосенка в лесу. Несмотря на то что права строителей ущемляют, заставляя работать за гроши сверхурочно, эти молодые ребята горят энтузиазмом, который поддерживается верой в благородную цель: "освобождение всего человечества". Среди таких работяг, видящих впереди счастливое безбедное будущее, в котором предстоит жить "другим", Грибанов особенно остро чувствует обреченность, тупик, вызванные "болезненной мыслью о тех тысячах, десятках тысяч безымянных, для которых, как бы о них ни судить, эта дорога стала испытанием, а станет, когда они со временем осознают тщетность своей работы, проклятьем" [6, 1, 151]. Автор показывает, как усиливается в герое чувство безысходности.