Африкановиче. «Иван Африканович не замечал, что шел по насту все скорее. Он всегда, когда размышлял, то незаметно для себя ускорял ходьбу. Опомнится - бежит, чуть ли не бегом...» [195. С. 40]. Заблудившись в лесу, главный герой «Привычного дела» «припомнил долгоногого кузнеца Митрошу, умершего лет шесть тому назад и не дожившего до девяноста всего трех с половиной недель. Тот, бывало, рассказывал, как шел однажды домой: «Иду с озера, спереди ноша, пуда два корзина с рыбой, да сзади пуда три. До того мне, парень, хорошо идти, птица по лесу поет всякая, солнышко теплое, садиться начало, а встал еще до зари, а надо было еще в тот день сруб окатать да лопату старухе насадить. Иду ходко вроде, устал, ноша тяжелая, да водяной с ней, все равно иду. Иду да и думаю, больно тихо иду. Дай-ка я побегу» [195. С. 138].

На долю Анны Степановны выпало нелегкое замужество, смерть детей, голод, тяжкая крестьянская участь — но все это не истощило душу, не придавило то неповторимо личное, что и позволяло ей ощущать свою собственную единственность, свою судьбу, как данную только ей меру счастья и горестей. По убеждению героини В. Распутина, недостойно считать своей только светлую половину жизни - это значило бы предать самое себя: «Справлять свою жизнь для нее было то радостью, то мучением - мучительной радостью, она не знала, где они сходились и где расходились, и что из них для нее было полезней, принимала их для себя же, для своего продолжения, для того, чтобы озариться их потайным огнем» [5.Т. 2. С. 144].

С неизбежностью встает вопрос о философском задании, которому подчинен сопоставительный анализ прошлого и настоящего, архаического и современного типов сознания в «Прощании с Матёрой». Напряженные, подспудные размышления о природе человека и его родовой сущности, предопределяющих характер Анны Степановны — главной героини «Последнего срока», - были как бы растворены в тексте повести, в «Живи

и помни» лишь изредка принимали форму открытых монологов или ли-рико-философских отступлений, а в «Прощании с Матёрой» вышли на передний план. Насыщенно-символическое звучание этой повести, использованные писателем элементы философской притчи расширяют смысл происходящего до общечеловеческого масштаба, судьбы целой земли. Происходит символическое прощание с натурально-природным укладом жизни. Драматическая коллизия расставания с Матёрой говорит о необходимом воссоединении природно-родовой и духовной основы жизни. Прощаться надо любовно-человечески, не отбросив все, нетленно-ценное, что было накоплено предыдущими поколениями. И с разумной рачительностью к земле и отчему дому, с совестливостью, умеряющей потребительский взгляд на жизнь, целесообразно преобразовывать и строить новую жизнь. Взгляд старухи Дарьи и позволяет соизмерить те отдаленные, призрачные цели свершающихся перемен и глубинные, связанные с включенностью человека и в общеприродную и космическую жизнь, во имя которых и совершается смена поколений.

В этом смысле ключевую роль играет философское отступление повествователя, раскрывающее цели, которым подчинен художественно-философский анализ в «Прощании с Матёрой»: «Ты - не только то, что ты носишь в себе, но и то, не всегда замечаемое, что вокруг тебя,... - вот это все запомнится надолго и останется в душе незакатным светом и радостью. Быть может, лишь это одно и вечно, лишь оно, передаваемое, как дух святой, от человека к человеку, от отцов к детям и от детей к внукам, смущая и оберегая их, направляя и очищая, и вынесет когда-нибудь к чему-то, ради чего жили поколения людей...» [5. Т. 2. С. 262].

В повести Распутина отразился колоссальный по своим масштабам и последствиям качественный сдвиг в общественном сознании человечества, о котором еще в середине 60-х годов писал Н. Конрад: «В настоящее время человек подошел к овладению самыми сокровенными, самыми

великими силами природы, и это поставило его перед острым вопросом — вопросом о себе самом. Кто он, человек, овладевающий силами природы? Каковы его права и обязанности по отношению к природе и к самому себе? И есть ли предел этих прав? А если есть, то каков он?» [248. С. 510]. Вряд ли сейчас есть возможности для ответов на эти вопросы. Но нет сомнения в том, что всемирно-исторический перелом сказался едва ли не в первую очередь на нравственно-психологическом составе человека, скорректировал его характер.

В. Распутин острее, чем другие ощутил катастрофическую перелом-ность этого времени. И потому с первых страниц повести доминируют мотивы: последнего времени, лета, дней, ночи: «И опять наступила весна... последняя для Матёры» [5. Т. 2. С. 171], «...но теперь оставалось последнее лето: осенью поднимется вода» [5. Т. 2. С. 174] ,«этот последний, переломный год казался страшным» [5. Т. 2. С. 207], «отошла последняя ночь в Матёре, встало последнее утро», последней песни «прощально-поминальной, которую, оказывается, помнил и знал народ, которую словно для этой поры и хранил в себе...» [5. Т. 2. С. 248]. Дарья, в последний путь обрядив избу, «села на завалинку и, прислоняясь к избе, чувствуя спиной ее изношенное, шершавое, но теплое и живое дерево, вволю во всю свою беду и обиду заплакала - сухими, мучительными слезами: настолько горек и настолько радостен был этот последний, поданный из милости день», «...это были ее последние слезы» [5. Т. 2. С. 326].

Уже в повести «Последний срок» система нравственно-философских представлений, определяющих основу характерологии В. Распутина, выявилась с достаточной очевидностью. Однако (несмотря на то, что литературная критика не могла не отметить художественного мастерства писателя, его таланта в постижении человеческой сущности персонажей), сами эти принципы оказались приемлемыми не для всех. Полемика вокруг произведений В. Распутина чаще всего приобретала вид спо-

pa no поводу «патриархальной зауженности» их проблематики. Так, И. Дергачев писал: в повести «Последний срок» «сохраняется самодавлею-щее нанизывание эпизодов, сцен, бытовых подробностей, по-прежнему подчеркивающих кондовость, малую подвижность быта, отсутствие перемен в людях» [220. С. 173]. Оказался во власти ложного взгляда на Распутина И. Гринберг. По мысли критика, автор «Последнего срока» поддерживает своей книгой «защитников ограниченности и апологетов застоя и косности, с подозрением глядящих на все молодое и новое» [216. С. 177].

Так, отождествив состояние души героини повести с ее внешней физической неподвижностью, взгляды писателя с мироощущением Анны Степановны, критики восприняли центральный образ «Последнего срока» как символ патриархального мира. В. Распутину в этом случае отводилась роль пассивного передатчика сформировавшихся в далеком прошлом нравственных идеалов, идейно-художественная задача творчества писателя ограничивалась воспеванием «посконно лапотной» деревни. Все эти сомнения в значительности и глубине народного характера распутинской героини звучали не всегда открыто и убедительно. Однако сегодня стало очевидным, что в основе дискуссии лежала идея гораздо более глубокая.

По существу речь шла о судьбе традиционных ценностей народной жизни, которые своеобразно отразились в характере русского человека в условиях стремительно меняющейся современности. Недоумения критиков были порождены их недоверием к человеческой содержательности русского крестьянина, что проистекало от их скептицизма по отношению к национальной сущности его духовного потенциала. Своего апогея полемика достигла в связи с осмыслением трагической истории, запечатленной писателем в повести «Живи и помни». Любимым персонажа*м В. Распутина были предъявлены обвинения в исчерпанности возможностей реализовать свои духовные качества в экстремальных обстоятельствах,

более того, были высказаны сомнения в жизнеспособности того типа национального характера, который выдвинут писателем в эпицентр своего художественного мира. Так, А. Бочаров некую «узость» проблематики «Последнего срока» объяснял деревенскими привязанностями автора, тем, что он якобы отдал дань пресловутому противопоставлению города и деревни [205. С. 23].

В суждениях критика о повести «Живи и помни» эта мысль приобрела очертание концептуального заключения: «Жизненный тип «от земли» - Мария, Анна, Настена, Гуськов, - воплощающий в себе скудную духовность «природного существования», не способен выдерживать внезапных духовных сверх нагрузок, огненного вздоха истории». По мысли критика, В. Распутин в повести «Живи и помни» обнаружил «глубокие противоречия, таящиеся в «природном существовании» [206. С. 219]. В своей книге А. Бочаров резюмировал: «Резкие духовные и нравственные перегрузки под силу ... людям самостоятельным, способным на переориентацию в изменившихся условиях. Ни Андрей, ни Настена к этой переориентации не были готовы» [207. С. 158]. Критик О. Салынский, говоря о «Живи и помни», вторил А. Бочарову: «Тех качеств, которые абсолютизировались в старой Анне... оказывается вовсе недостаточно для человека - вот какая мысль прочитывается здесь» [297. С. 19].

Вопрос о сущности характера центральной героини повести «Живи и помни» приобрел принципиальное значение. Он как бы вобрал в себя содержание целого ряда вопросов, связанных с судьбой русского национального характера.

В этом смысле вовсе не было случайным то, что ряд критиков сосредоточил основное внимание при осмыслении повести не на Настене Гуськовой, а на Андрее. Ясно, что этот тип был более понятным да и знакомым по современной литературе. Настена же оказалась полной неожиданностью и загадкой для многих. Между тем, исследование творчества

В. Распутина свидетельствует о том, что с точки зрения характерологии, этот образ не был совершенно внезапным. У Настены была предшественница. Это героиня рассказа В. Распутина «Уроки французского».

В рассказе повествуется о том, как в трудное послевоенное время двенадцатилетнего подростка мать отправила из деревни учиться в райцентр. Среди чужих, незнакомых людей застенчивый деревенский мальчик затосковал. К тому же его постоянно мучил голод. Молодая учительница французского языка Лидия Михайловна узнала о бедственном положении и попыталась ему помочь, но натолкнулась на неожиданно для такого мальца твердый, можно сказать, сибирский характер. Чувство собственного достоинства и гордость не позволяли мальчику принять помощь даже из рук друга. Все изощренные попытки учительницы оказать ученику хотя бы малейшую помощь - при этом она старалась максимально щадить его мальчишескую скромность, - заканчивались резким и категоричным отказом. И тогда Лидия Михайловна решилась на невероятный с точки зрения педагогических догм поступок: она начала играть со своим учеником в «пристенок» на деньги. Играть всерьез, с таким рвением, чтобы мальчик не стал подозревать ее в жульничестве. Только так можно было усыпить его гипертрофированную бдительность. «И опять у меня появились деньги. Опять бегал на базар и покупал молоко...» [5. Т. 1. С. 376], — вспоминает рассказчик. Но для учительницы французского языка все это закончилось весьма печально. Директор узнал об этом «преступлении» молодого педагога, и «через три дня Лидия Михайловна уехала» [5. Т. 1.С. 378].

Понятно, что наиболее сложные размышления у читателей этого рассказа вызывает поступок учительницы, которая совершила «антипедагогические» действия. Почему же она пошла на это? В чем смысл такого поступка Лидии Михайловны? На этот вопрос чрезвычайно важно ответить, ибо это позволит понять и образ учителя, и позицию самого писате-

ля. В. Распутин не торопится создать у читателя обобщенно-целостное представление о своей героине. Ее образ формируется постепенно, он словно бы лепится автором, вбирая в себя все новые и новые штрихи и оттенки, которые сами по себе не выглядят чем-то необычным или многозначительным. Лидия Михайловна предстает перед нами как молодой педагог, обладающий столь необходимым учителю даром внимания, душевной чуткостью, деликатностью по отношению к ученику. Однако наличие всех этих замечательных качеств не ведет с неизбежностью к тому поступку, который совершила Лидия Михайловна. Для этого необходимо еще что-то важное, выходящее за пределы безусловных правил педагогического этикета. Здесь речь может идти о тех редких, но стержневых качествах человеческой личности, которые способны определить не поступок и даже не манеру поведения, а целую человеческую судьбу. Лидия Михайловна такими качествами обладает сполна. Прежде всего учительница французского языка у Распутина способна на высшее проявление своих духовных сил в страстном желании помочь человеку - она готова к самопожертвованию. Причем это ее самопожертвование совершенно лишено какой-либо рациональной расчетливости. В стремлении броситься на помощь страдающему или гибнущему человеку Лидия Михайловна безоглядна, она не остановится и перед смертельным риском.

И второе. Будучи человеком, исповедующим высшие духовные принципы, Лидия Михайловна способна перешагнуть через некоторые общественные нормы (стать преступницей в глазах обывателей), которые мешают ей в главном - в спасении души и жизни человеческой. Лидия Михайловна решилась на невероятный с точки зрения воспитательных норм поступок, который обернется в будущей жизни подростка «высшей педагогикой» (С. Семенова). Став взрослым, герой-рассказчик с благодарностью в душе вспоминает об этом уроке подлинной доброты и человечности учительницы французского языка Лидии Михайловны.

Именно это качество делает героиню рассказа натурой родственной Настене Гуськовой. В центре повести «Живи и помни» характер женщины, раскрывающийся в обстоятельствах исключительных, чрезвычайно тяжелых, можно сказать, трагических. «Главный герой там (в повести «Живи и помни» - Т. Г.) Настена, - говорил автор о своем произведении - я и начал писать эту вещь с желанием показать вот такую женщину, женщину самоотверженную, готовую к самопожертвованию, женщину добрую... Для того, чтобы полнее проявился ее характер, нужно было поставить эту женщину в особые условия, когда в ней раскрылось бы все. Я решил, что проще всего поставить ее в обстоятельства войны и всего того, что случилось в повести» [240. С. 85].

Основное внимание писатель сосредоточил на том, как дезертирство Андрея Гуськова отразилось в судьбе самого близкого ему человека -жены Настены. С первых же минут встречи с Андреем в Настене жила надежда на то, что ей удастся вынести двойную тяжесть - за себя, за мужа, удастся найти выход из создавшегося положения: «С этого часа она словно бы выглядывала из себя: что же будет дальше? Справляла домашнюю работу, ходила на работу колхозную, оставаясь на людях такой же, какой была всегда, а сама все время озиралась, пугаясь каждого стороннего звука...» [5. Т. 1. С. 119]. Писатель уже в первой главе повести подчеркивает, что то, на что решилась Настена, противоестественно общинной деревенской жизни: «... то, что просто было среди людей, здесь оказалось невозможным» [5. Т. 1. С. 120]. И даже подписка на заем в две тысячи для Настены казалась шагом к искуплению вины перед сельским миром: «Какой-то понимающий голос изнутри успокоил Настену, что она делает правильно. Коль сказала, значит, что-то подтолкнуло ее так сказать, неспроста это вышло. Может, хотела облигациями откупиться за мужика своего...» [5. Т. 1. С. 140]. К оставшимся сиротами Надькиным ребятишкам героиня испытывает не просто сострадание, «подняв плачу-