Почти все составные элементы мавзолея Алаша-хан в том или ином виде встречаются в средневековом зодчестве Средней Азии и Казахстана, но такая их комбинация отмечается впервые. Так, сочетание внешнего куба и восьмигранника камеры, явление в средневековой среднеазиатской архитектуре, как следует из выше изложенного, и без того, достаточно редкое, но соединение такой композиционной схемы с сильно развитым порталом и верхней обходной галереей, вообще больше нигде не встречается.

Примечательно, что обходные галереи на верхнем уровне среднеазиатских мавзолеев типичные для домонгольского периода, впоследствии уже не устраивались или частично редуцировались (мавзолей Буян-кули-хана). Вероятно, это было связано с изменившимся отношением к

пропорциональному строю памятников в архитектуре Средней Азии (на этом

более подробно остановимся ниже).

В то же время в других регионах (например, мавзолей Олджейту,

Иран) прием верхних галерей сохранился. Возвращаясь к мавзолею Алаша-хана можно отметить, что, учитывая непопулярность в послемонгольское время верхних обходных галерей, а также наличие фигурной кирпичной кладки с орнаментальными мотивами ("сельджукские цепи"), угловые колонки с "яблоком", характерные для начального этапа мусульманского зодчества - все это позволяет датировать мавзолей временем не позже XII века. Кстати, кладка "кереге" в виде ромбов, напоминающих узор тканых ковров "алаша" (благодаря которой по одной из версий мавзолей и получил свое название) весьма напоминает орнамент, украшавший древнетюркские саркофаги в Монголии. Это очень важно, так как этот памятник благодаря своему названию обычно связывается с эпическим Алашем, объединившим три казахских жуза и в соответствии с этим датируется (XV - XVI вв.).

Этот шедевр степной архитектуры оказал большое влияние на казахские мавзолеи XVIII - начала XX века Центрального Казахстана, большинство из которых (Байгана, Борибай) развивали тему восьмигранной камеры, вписанной в куб основного объема. Возможно аналогичную же планировку имел знаменитый ныне утраченный мавзолей святого Коркут-ата в низовьях Сырдарьи (X в.). Вероятно этим объясняется приписываемая ему многогранность, тогда как по фотографиям (кстати, на них он очень похож на Байгана) он явно имел кубический корпус.

Рассматривая другие мавзолеи Центрального Казахстана (Жоши-

хан, Болган-ана, Аяк-камыр), можно отметить, что по тем или иным

признакам (характер пропорций, членений, разработка фасадов, отдельных

элементов и т.д.) и они являются самобытными. Так, например, уникальным

ф является поливное "рогатое" навершие мавзолея Жоши-хана или

белоснежная штукатурка с терракотовыми П-образными вставками на портале мавзолея Болган-ана и т.д. Яркий белый цвет удалось достичь благодаря использованию органических составляющих (молочная основа), характерных для степных условий. В последующем, в казахских мавзолеях эта технология использовалась очень широко. Особенно это бросается в глаза в некоторых мавзолеях XIX в. Восточного Казахстана, в которых оплывшая штукатурка напоминает даже небольшие белые сугробы.

Самобытна пропитка розовым красителем декоративных фасадных плиток в мавзолее Сырлытам Инкардарьинский (Южный Казахстан). Даже в поливные изразцы по цвету существенно отличались от среднеазиатских, что подметил А.Ю.Якубовский при посещении мавзолея Кок-Кесене близ Сыгнака.

Мавзолеи Окши-ата и Асан-ата находятся около с.Чиили (Кзылординская область, Южный Казахстан). Мавзолей Окши-ата является портально-купольным, а Асан-ата, по видимому имел входную камеру или ограду. По некоторым признакам, мавзолей Окши-ата сближается с домонгольскими мавзолеями Средней Азии. В частности, по характеру устройства арочных тромпов с заполнением пазух сталактитами он очень близок к мавзолею в Фудине, возведенном около XI в. Это пример прочных связей некоторых памятников Южного Казахстана со среднеазиатской архитектурой. Предание, связывающие личность Окши-ата (это - прозвище, как было выяснено автором во время полевых исследований его имя было Кокентеп) с ходжа Ахмедом Яссави (рубеж XI - XII вв.) также косвенно свидетельствует о домонгольском времени его возведения.

Мавзолеи же Южного, Западного и Центрального Казахстана,

характерной чертой которых являются шатровые купола (мавзолеи Айша-

биби, Бабаджи-хатун, Исхак-ата, Исмаил-ата, Жубан-ана, Абат-Байтак,

ф Болгасын, Кок-Кесене, Жунус-ата, Сырлытам жанадарьинский), имеющие

общие черты с архитектурой Средней Азии (решение подкупольных конструкций, тип портала и т.д.). Благодаря специфической форме купола они занимают особое место в регионе. На этом более подробно остановимся в следующем пункте.

. Шатровые мемориальные сооружения Казахстана. Так

называемые "шатровые мавзолеи" /табл.9/, увенчанные пирамидальными или коническими куполами для большей части территории Средней Азии явление достаточно редкое. В то же время они отмечаются как типичные постройки для ее северных окраин (Хорезм, Киргизия) и далее к северу - в Казахстане, где они были одним из излюбленных типов мавзолеев. Кроме того, в Восточном Приаралье (Казахстан) помимо шатровых мавзолеев находятся уникальные башенные мемориальные сооружения с шатровым покрытием, которые не находят прямых аналогов не только в Средней Азии, но и в других районах Казахстана.

Рассматриваемые мемориальные башни генетически связанны с так называемыми башенными мавзолеями, которых нет в Средней Азии, но много на более южных территориях - это, прежде всего, знаменитые мавзолеи Северного Ирана (Хорасан), Турции, Азербайджана и т.д. По мнению Г.А.Пугаченковой, которое мы разделяем, сама тема шатрового, то есть конического или пирамидального купола распространилась на всем Среднем Востоке благодаря миграциям тюркских кочевых народностей (в частности тюрков-огузов). Тема, излюбленного в тюркской среде остроконечного купола могла выполняться по заказу как завоевателей местными мастерами, в местных же материалах и строительных традициях.

Упомянутые казахстанские башни находятся неподалеку от новой столицы огузов средневекового Янгикента. Это - Сараман-коса, Бегим-ана и Узун-там. Последний, упоминался еще в XIX веке А.И.Макшеевым, офицером Генерального штаба, но затем был совершенно забыт и открыт

нами заново в 1983 году, то есть более чем через сто лет. Неподалеку находятся руины башни Аксак-Кыз (в окрестностях райцентра Жусалы), героини широко распространенного, в том числе и далеко за пределами Средней Азии эпического цикла о сорока девушках (Кырк-кыз).

В пустынном ландшафте Приаралья неожиданная вертикаль (15 м) башни Сараман-коса породила в народе множество легенд и не раз привлекала внимание путешественников /28/. Сооружение стоит на небольшой возвышенности, плавно возвышающейся над окружающей равниной. Сложенное из сырцового кирпича круглое в плане тело памятника имеет облицовку из обожженного кирпича золотистого оттенка со стороной 24-25см и толщиной 5см. Облицовочный слой сохранился только в врхней части ствола и на куполе. При высоте более 15 метров диаметр у основания около 5 метров, а толщина стен более метра. Слегка сужающийся к верху объем (тело башни имеет легкий энтазис) увенчан коническим усеченным куполом, абрис которого имеет легкое "провисание", а основание его несколько "наплывает" на ствол. Внутри расположены одна над другой три сводчатых камеры, при этом две верхние соединены между собой, но отделены от нижней (в настоящее время свод нижней камеры незначительно разрушен атмосферными воздействиями). С северо-восточной стороны устроен входной проем, утративший первоначальный абрис. На уровне пола средней камеры с противоположной стороны имеется маленький треугольный проем, а непосредственно под ним в сырцовую кладку заделан выступающий участок кладки из обожженного кирпича, своего рода полочка. В верхней части усеченно-конического купола устроена площадка. В этом куполе также имеется боковое отверстие. Очевидно, пространство верхних камер, с треугольным отверстием и полочкой (напоминающее большой скворечник), скорее всего, предназначалось для голубей, которые фигурируют в преданиях о башнях.

Башня Бегим-ана находится в 70 км к северо-западу от Сараман-коса, на возвышенности, которая, судя по легенде, некогда была островом в Аральском море. В дореволюционной литературе приводятся краткое описание и предания об этом памятнике. Сырцовое тело сооружения, имеющего в высоту 10 м, также как и впредыдущей башне было облицовано обжженным кирпичом, но более мелкого формата (23x23x6 см), коричневого цвета, по видимому от солнечного загара. Памятник имеет слегка сужающуюся к верху восьмигранную форму и венчается куполом в виде восьмигранной же усеченной пирамиды. До середины высоты столп башни монолитный, выше же, находится сводчатая камера, раскрытая в верхней части. Проем в камеру находится на пятиметровой высоте от уровня земли и перекрыт стрельчатой аркой с невысокой стрелой подъема. Верхняя часть свода камеры облицована обожженным кирпичем, над ней устроена открытая площадка, обнесенная парапетом.

Вновь открытая башня Узун-там, также расположена на

естественной пологой возвышенности в 15 км от Бегим-ана. Постройка

возведена из сырцового кирпича стороной 22-23 см и толщиной 5-5,5 см,

имеет цилиндрическое, чуть сужающееся в верхней части тело высотой 10 м

и диаметром в основании около 7м, толщина стен достигает 1.7 м. Внутри

башни устроена единственная сводчатая камера, перекрытая куполом

параболического очертания. В верхней части находилась площадка,

обнесенная парапетом. Вход в башню, утративший ныне очертания

находился с северо-восточной стороны. В верхней части в сырцовую кладку

спорадически включен обожженный кирпич, что не исключает возможность

первоначальной облицовки обожженным кирпичем. Камера не облицована

обожженым кирпичем, поэтому зенитного отверстия в своде камеры скорее

всего не было. В отличие от двух предыдущих башен в Узун-таме, купол

Ф не выражен (скорее это сужающийся зубчатый парапет). Атмосферные

воздействия за столетия проделали в кладке глубокие промоины, что привело к значительному разрушению памятника, произошло в апреле 1984 г. (нам же посчастливилось застать этот уникальный памятник и произвести обмеры в 1983 г.).

Мелкоразмерный кирпич рассматриваемых башен позволяет датировать их в предела X - XII вв. Генетически связанные с ними башенные мавзолеи Ирана, Турции, Азербайджана возведены в основном в пределах XI - XIV вв. Самый ранний точно датированный из этих памятников - башня Гомбеде-Кабус, высотой 50 м (1006 - 1007 гг.), находится на р.Гурган в Хорасане (Северный Иран). Это мавзолей местного правителя Кабуса из династии Зияридов, известного не только жестокостью, но и назидательными высказываниями ("в первой половине жизни ничего хорошего нет, но вторая еще хуже"). Этот ценный памятник чуть было не был разрушен (спасла лишь большая толщина стен и высокая прочность кирпичной кладки) по прихоти Надир-шаха, оставившего и в преданиях казахов Приаралья недобрую память (его войско носило красные шапки, "кызыл-баши" -дословно "красноголовые", в казахской устной традиции - символ врага).

Истоки архитектурной темы башенных мавзолеев исследователи видели в зороастрийских дахма - "башнях молчания" (Анри Саладен), объясняли влиянием богататых шатров кочевых народностей (Эрнст Диц /321/) и т.д. Однако, Г.А.Пугаченкова аргументировано опровергая эти точки зрения выдвинула другую, согласно которой истоки этой традиции лежали в степях севера Средней Азии в тюркской кочевой среде. Для подкрепления своей точки зрения она использовала башню Сараман-коса, а также другие раннесредневековые и средневековые памятники на территории Казахстана (мавзолеи Домбаул, Козы-Корпеш и Баян-Сулу, Денгек). Генезис башенных мавзолеев, в конце концов, свелся к трансформации курганных построек в башни /237/.

Позже появились и другие точки зрения на происхождение башенных мавзолеев, связывающие их истоки с космогоническими представлениями о "Мировом древе" (Б.А.Ибраев /125/) или объясняющие устремленность вверх культом Неба, тенгрианством (Б.А.Глаудинов /89/). Вполне возможно, что в каждой из этих точек зрения, в том числе и у Э.Дица, есть рациональное зерно. Говоря об этом, мы отнюдь не стремимся согласиться со всеми точками зрения или примирить их. Так, еще из анализа форм тагискенских мавзолеев мы пришли к мнению о невозможности прямой зависимости их композиции от мифологических (космогонических) представлений. Представляется, что как миф, так и культовые сооружения имеют единные истоки, что структурно сближает их (то есть, сообщает похожую структуру) не делая что-либо из них первичным. Бросающаяся в глаза близость мифологических и композиционных структур очевидно и является основанием для выделения рядом исследователей в этой диалектической диаде обозначаемого и обозначающего.

Структура же вертикали, находящейся на возвышении, на наш

• . . .

взгляд, широко распространенный пространственный архетип, который мог

реализоваться и неоднократно реализовывался в разных, не связанных между собой культурах (скифский курган, венчаемый каменным изваянием, Шипка, Мамаев курган и т.д.), в том числе и в типологически универсальных мифологических системах. Поэтому, даже если мы не согласны с возникновением башенных мавзолеев в результате прямой обусловленности представлениями о мифологическом "Древе", то вполне допускаем связь между этими явлениями посредством цепочки символов. Как, кстати, и опосредованную связь с представлениями о возникновении этих мавзолеев устремленностью в высь.

Сама же морфология башенной формы, как и форма минаретов в

{ф конкретном их исполнении вполне могла быть связана и с круглыми

сигнальными башнями, ставившимися вдоль дорог в Средней Азии и занесенных, видимо, в Иран сельджуками /80, 154/. Это весьма важный методологический момент поскольку примеры из истории архитектуры свидетельствуют о том, что башенная форма может произойти только от башенной же, обусловленной какой-то функцией. Такая башенная форма, несколько трансформировавшись, приобретала мемориальное содержание (например, боевые и произошедшие от них погребальные башни Северного Кавказа и т.д.). Это было незначительное изменение прототипа, но не трансформация курганной насыпи в башню.

В истории архитектуры были случаи появления башенных сооружений путем "клонирования" имеющейся компактной формы с последующей постановкой подобных друг другу форм одна на другую. Но в этом случае, всегда выявлялась внешняя уступчатость. Так были созданы уступчатые зиккураты, пагоды, колокольни и т.д.

То есть, из одной характерной формы не может произойти другая, например из купольной башенная - каждый из этих типов форм имеет свои пределы изменчивости ("коридор"). Оставаясь в пределах этого коридора формы не посягают на чужое содержание. Так, в Восточном Казахстане характерной чертой многих мавзолеев являются повышенные пропорции (например, султан Клыш в Восточном Казахстане, зарисованный И.А.Кастанье), но, тем не менее, памятники эти не башни. Совсем другое дело, когда происходит процесс "свертывания" формы, при этом, более поздняя форма сильно теряет в размерах, по сравнению с исходной и получает повышенные пропорции (например, ингушские святилища).

Рассматриваемые нами башни Восточного Приаралья находятся в окрестностях Янгикента - новой столицы огузского государства, основанного около X века мусульманскими купцами (А.Ю.Якубовский). Интересно, что башни находятся почти на одной линии вдоль восточного

побережья Аральского моря, где издревле проходили пути, связывавшие местности Восточного Приаралья с Хорезмом. Таким образом, нельзя исключать и сигнального назначения этих башен (как сообщили нам старожилы, первоначально древних башен было значительно больше). Этому как будто не противоречит и устройство сооружений с площадкой наверху. Памятники могли использовать для предупреждения о приближении неприятеля, особенно если учесть существовавший в Хорезме обычай ежегодной осенней кампании хорезмшахов против своих северных соседей - огузских племен. Абу Рейхан Бируни отмечал, что сохранилось даже древнее название первого дня этого месяца "Ф-а-г-р-у-б-а", то есть "выезд шаха" /52,257/. Исходя из этого башни также могут датироваться в пределах X - XII вв., времени возникновения и процветания Янгикента (Жанкента). После монгольского нашествия Янгикент уже не возродился, что нашло, очевидно, отражение в бытовавших еще в XIX веке преданиях о нашествии на город полчищ змей).

Утверждать, что именно казахстанские башни были прямыми прототипами башенных мавзолеев Северного Ирана мы не можем, хотя такая возможность не исключна в связи с их ранним временем возведения и "не устоявшейся" композицией, характерной для начальной фазы формообразовательного цикла. Интересно, что в Иране башенные мавзолеи появляются без каких-либо предшествующих стадий в сложившемся виде. К тому же в ряде иранских, турецких, азербайджанских башен имеется искусственный насыпной холм (как, например, в Гомбеде Кабус, куда более, чем на десятиметровую глубину уходит ствол башни) или развитый цоколь. Башни же Приаралья были возведены на вершинах естественных возвышенностей, что является более архаичным признаком, который уже в переосмысленном виде (искусственный холм или цоколь) мог применяться в башнях Среднего Востока.

Наконец, и те и другие башенные сооружения могли иметь какой-то общий прототип. Но, учитывая, что наиболее архаичные признаки имеются все-таки у приаральских башен можно предположить, что ранние стадии возникновения рассматриваемых башенных сооружений происходили где-то на территории Казахстана или в смежных, более восточных районах, откуда традиционно мигрировали племенные объединения (например, Семиречье, Монголия).

Средневековые башни Восточного Приаралья помимо мемориальной функции могли иметь и сигнальную, но первая была основной. Это подтверждают и предания, связанные со средневековыми башнями - они ставились в память о людях, обиженных (Бегим-ана), умерших не своей смертью (Сараман-коса) или останки которых не были обнаружены. По одному из записанных нами в 1983 году вариантов преданий о Бегим-ана образ этой незаслуженно обиженной и затем исчезнувшей молодой супруги, как мираж все время стоял перед, испытывавшим угрызения совести, правителем Янгикента Санджаром. Мучимый видением Санджар велел построить на этом месте башню, чтобы заключить в нее образ исчезнувшей супруги, но мираж сместился дальше. Так продолжалось три раза, и только третья башня избавила правителя от видений. Примечательно, что этот вариант предания с одной стороны объясняет возникновение именно башенной формы, по пропорциям напоминающей стройную девушку с другой же, остроумно отвечает на вопрос о происхождении цепочки башен, в то время как первоначальное назначение было уже забыто.

Упомянутая башня Аксак-кыз, связанная с циклом преданий о Коркут-ата и сорока девушках ("кырк-кыз") расположена на некрополе того же названия неподалеку от мавзолея Коркут-ата. Этот огузский эпический цикл с миграцией этих племен и вхождением в другие этносы (туркмены,

азербайджане, турки и т.д.) привнес в эпосы этих народов предания, зародившиеся на Сырдарье, а также и широко распространенную традицию связи башен с девушками (например, "Девичья башня" в Баку или турецкая легенда о спрятанной в башне девушке, где ее все-таки укусил каракурт). В отличие от рассматриваемых башен это был монолитный столп, без всякого намека на верхнюю площадку. Расположение на накропле и явное не соответствие устройства башни для сигнальной функции, позволяет закрепить за ней только мемориальное или коммеморативное (кенотаф) назначение. Кстати, время возведения этой башни достаточно раннее, во всяком случае, развитый цикл о Коркут-ата сложился уже к X веку.

Напротив, непосредственно с сигнальной функцией как будто бы связана и полностью сырцовая башня Ак-бикеш ("Белая красавица") или Аксумбе ("сумбе" - буддийская кумирня/В.В.Бартольд/), возведенная на северных отрогах хребта Каратау (Южный Казахстан) в преддверье Бетпакдалы. Во всяком случае, историк и летописец Тамерлана, проходившего здесь в 1389-1390 гг. в северные степи в погоне за ханом Тохтамышем, Шараф ад дин Иезди, упоминая ее в "Книге побед" прямо связывал ее назначение с наблюдением за неприятельскими войсками (хотя и в этом случае, до сих пор, в народе существуют предания, связывающие башню с красавицей Ак-бикеш и ее гибелью): " А Ак-Сумбе башня (миль), которую строили на вершине горы Карачук (Каратау) для дозора, который наблюдает оттуда за стороной Дешт-и-Кипчака".

Башня Ак-бикеш возведена на основании в виде пяти-шести слоев

крупной гальки, уложенной на скальном выходе, в плане башня овальная,

однако, судя по остаткам, первоначально имела более округлую форму,

"сточенную" постоянными ветрами. Ориентированный на юго-восток,

узкий и высокий входной проем ведет в круто поднимающийся

ф зигзагообразный ход. Вполне возможно, что первоначально там имелись

ступени, разрушенные за много веков. Зигзагообразность хода состоит из трех, расположенных под углами друг к другу, отрезков, что обусловлено функциональным назначением - они выводят к смотровым проемам, ориентированным в разные стороны. Так, самый высокий отрезок хода заканчивается проемом, ориентированным на запад в сторону перевала через хребет Каратау, в месте пересечения этого отрезка хода со вторым, имеющим северное направление, устроен ориентированный на северо-восток, овальный проем, соответственно находящийся ниже описанного. Этот проем к тому же значительно больше верхнего, так как открыт на северо-восток в сторону степей, направления, внушавшего наибольшее опасение. Нижний отрезок, он же самый короткий связан с входным проемом.

Все три отрезка узкие, перекрыты сводами при этом, своды двух верхних отрезков состоят каждый из двух уступов, поднимающихся в соответсвии с наклоном хода, линия же смыкания свода над входным участком наклона не имеет, что и обусловило неестественно большую высоту этого проема. Впрочем, не исключена возможность, что первоначально контуры проема были значительно меньше, а его нижний абрис начинался не от основания как в настоящее время, а гораздо выше, так, чтобы внутрь, можно было попасть по приставной лестнице. Это, во-первых, отвечает сигнальному назначению башни, а во-вторых, объясняет отсутствие уступов в замке свода над этим участком. Вероятно, зигзагообразность отвечала двум потребностям: необходимости ориентировать проемы в разные стороны и свести к минимуму ветровое воздействие на наблюдателей, последнему способствовала и устройство всех трех проемов на разной высоте.

Устройство башни, имеющей подобие лестницы, выводящей наверх и два отверстия для наблюдения за равниной, раскинувшейся к северу и перевалом западных отрогов Каратау с южной стороны, как будто,

подтверждают ее сигнальное значение, но отбросить мемориальное, тоже нельзя в связи с возможным синкретизмом функций. Тем более, что по преданиям глина для кирпичей этой башни замешивалась на молоке белой верблюдицы, то есть уже сам материал имел сакральное значение

Однако, самое интересное то, что башня Ак-бикеш расположена, как утверждал упомянутый Шараф ад дин Иезди в местности Карачук, родине знаменитого огузского рода Сельджук, основавшего впоследствии в Турции династию турков-сельджуков. Сам Сельджук похоронен в окрестностях г.Дженда старой столицы огузов в древней дельте Сырдарьи (куда из Каратау продвинулся этот огузский род), перенесенной затем в Янгикент к восточному побережью Аральского моря. Традиция возведения башен в том числе и мемориального назначения в местах проживания огузских, а затем и кипчакских племен (половецкие башни) была достаточно устойчива и распространена. Так еще Гильом де Рубрук францисканский монах, совершивший путешествие в XIII веке с дипломатической миссией в ставку Мунке-кагана в Каракорум, продвигаясь по территории Казахстана отмечал наличие мавзолеев ("домиков") и башен /245/.

Устройство всех трех башен заставляет предположить

использование верхней площадки и ее укрывание от атмосферных воздействий. Возможно, именно усеченная форма куполов башен Сараман-Коса и Бегим-ана дает намек на форму их возможного шатрового завершения к тому же возможно разборного по типу юрты. Кроме того, в Сараман-коса в этом верхнем помещении устроено оконце, теряющее смысл при открытой верхней части, а также заплечики для опирания остова шатра. Вполне возможно, что шатровое продолжение могло быть стационарным, но из недолговечных материалов (дерево).

О возможности применения таких шатров из жердей или досок свидетельствуют примеры в казахских мавзолеях XIX века Восточного

Казахстана. Там нами выявлены мавзолеи с двойными куполами: наружный купол был сырцовый, а внутренний из жердей - конический. Чаще всего, эти деревянные купола выступали вверху и были закрыты кирпичной кладкой, так, что образовывалось явно выявленное навершие. Но в некоторых случаях купола были деревянными, как в мавзолее Сатпая в окрестностях печально известной горы Дегелен (атомный полигон). Деревянной могла быть только верхняя часть купола как это было в позднесредневековых мавзолеях на накрополе Алаша-хана. Очевидно, подобного рода куполки с использованием дерева устанавливались и на усеченных участках куполов рассматриваемых приаральских башен.

Интересно, что в некоторых иранских башнях, в частности в башне Ала ад-Дина в Верамине, верхняя часть конического купола выделенная декором отделена тем самым от нижней, гладкой /80, 164/. Не является ли это выполненым уже полностью в твердом материале первоначальной составной основы в виде усеченно-конического основания и венчающего его переносного шатра при переходе к сугубо мемориальной функции башен в условиях высокой строительной культуры Ирана?

В то же время, вполне можно допустить и не только сугубо утилитарное назначение таких переносных шатров. Аналогичные складные шатры небольших размеров сохранились в вечной мерзлоте горноалтайских курганов в погребениях жрецов. Используя свидетельства Геродота о так называемой "скифской бане", где шаманы одурманенные дымом раскаленной на жаровне конопли впадали в наркотический транс, С.И.Руденко резонно предположил в этих миниатюрных шатрах, упоминаемые Геродотом шаманские "храмы". Тем более, что там же были найдены жаровни в виде котелков с ручками и конопля в мешочках. Не исключена возможность аналогичных священодейств и в башнях, тем более, что еще в начале 80-х гг. XX века, то есть, во время нашего обследования