Очевидно, для Саши не существует разницы между литературой и жизнью. Она полна книжных представлений о "деятельной любви", но чувство ее рассудочно, порой она сама серьезно сомневается в своем выборе ("Бывают даже минуты, когда мне кажется, что я... я его люблю не так сильно, как нужно" (С, XII, 66, 67), - признается Саша отцу) и раздражается, если Иванов, нарушая правила ее спектакля, вместо того, чтобы "воскрешаться", продолжает заниматься самобичеванием и жаловаться на жизнь ("Ах, Николай, если бы ты знал, как ты меня утомил! Хотела я деятельной любви, но ведь это мученическая любовь!" (С, XII, 72)). "Жертвенная" любовь Саши не только ее толкает на "подвиг", но отчасти и Иванова - к самоубийству. Он нужен ей потерянным, уставшим и павшим духом, а иначе чувству ее будет не доставать "благородства". "Помилуйте, - восклицает Чехов в письме А.И. Суворину, - у нее такая благородная, святая задача! Она воскресит упавшего, поставит его на ноги, даст ему счастье... Любит она не Иванова, а эту задачу" (П, III, 114).

Совсем иначе, нежели в рассказе "От нечего делать (дачный роман)", выглядит проблема супружеской измены в "Попрыгунье" (рассказ опубликован в журнале "Север" в 1892 году). Собственно, тема измены носит здесь чисто фабульный, а не сюжетный характер. Проблема, поставленная писателем, гораздо глубже: жизнь, базирующаяся на игре-самообмане, бесперспективна.

Ольга Ивановна, героиня рассказа, страстно желает, чтобы ее жизнь и ее окружение были блестящими, яркими, шумными, очаровательными, а главное - необыкновенными. Последнее качество для Ольги Ивановны

принципиально, но она жена "обыкновенного" Осипа Степаныча Дымова, доктора, титулярного советника. (Вот, между прочим, необычный поворот темы: традиционный для русской литературы XIX века титулярный советник в чеховском рассказе предстает вовсе не нравственным убожеством, а симпатичным, добрым и необычайно талантливым человеком. Строго говоря, "титулярность" Дымова в дальнейшем рассказе о его судьбе роли, кажется, не играет, но беглое упоминание о чине неслучайно: Чехов сознательно разрушает миф об одном из самых "горемычных" типов русской табели о рангах - не типом судьба человека измеряется, а личными его качествами.) Титулярный советник в данном случае - знак обыкновенности. Впрочем, и сама героиня - человек довольно заурядный. Но так хочется быть яркой! Вот и окружает себя Ольга Ивановна компанией "артистической, свободной и избалованной судьбою" (С, VIII, 8) - художниками, артистами, музыкантами. Среди этой компании, замечает автор, Дымов "казался чужим, лишним и маленьким, хотя был высок ростом и широк в плечах. Казалось, что на нем чужой фрак и что у него приказчицкая бородка" (С, VIII, 8).

Характерно это "казалось": Ольге Ивановне нужна не реальность, а нечто пересотворенное. "Неправда ли, в нем есть что-то сильное, могучее, медвежье?", - спрашивает она у знакомых. Небольшая вроде бы разница: "высок ростом и широк в плечах" и "сильное, могучее, медвежье", но эта разница существенна: обыкновенное следует превратить в необыкновенное. Чем Ольга Ивановна и занимается. После свадьбы она "увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фотографий... В столовой же она оклеила стены лубочными картинами, пове

сила ленты и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтоб похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой. И все находили, что у молодых супругов очень миленький уголок" (С, VIII, 9).

Подробное описание квартиры - ключ к пониманию характера героини: затейливое обустройство быта - производное от придуманной для себя формы существования. Ольга Ивановна превращает свою жизнь в удовольствие, праздник, оставляя будни трудолюбивому и добродушному Дымову. В этой праздничной, необыкновенной жизни все игра: и любовь к Рябовскому, и показное восхищение мужем ("Дай я пожму твою честную руку!.. Господи! Посмотрите на его лоб!.. Лицо бенгальского тигра, а выражение доброе и милое, как у оленя. У, милый" (С, VIII, 12)), и необходимость скрывать не измену, а то, что Дымов о ней догадывается, и Ольга Ивановна это знает.

"Встречаясь с художниками, которые знали о ее романе с Рябов-ским, она всякий раз говорила про мужа, делая энергический жест рукой:

- Этот человек гнетет меня своим великодушием" (С, VIII, 23).

Деталь существенная: театральную свою реплику Ольга Ивановна повторяла "всякий раз", когда встречалась с художниками. Реальность выступает как сценическая площадка, где" один и тот же спектакль разыгрывается регулярно.

Героиня рассказа "Попрыгунья" играет роль одаренной женщины, увлеченной искусством и целиком погруженной в него. Повседневность слишком мелка, чтобы думать о ней всерьез. Важно лишь то, что имеет значение для самой Ольги Ивановны, то .есть все "преоригинальное". Свадьба молодого телеграфиста Чикельдеева (он мелькнет в жизни Оль

ги Ивановны и исчезнет как маленькое дачное происшествие) важна потому, что дала возможность живописно пройти после венчания пешком до квартиры невесты ("Понимаешь, роща, пение птиц, солнечные пятна на траве и все мы разноцветными пятнами на ярко-зеленом фоне - пре-оригинально, во вкусе французских импрессионистов" (С, VIII, 14)).

В Чикельдееве, между прочим, по мнению Ольги Ивановны, "есть что-то сильное, медвежье". Ольга Ивановна повторяется: эти слова она уже произносила, характеризуя мужа.

Неверная самооценка позволяет Ольге Ивановне с легкостью оправдывать даже измену мужу: "Для него, простого и обыкновенного человека, достаточно и того счастья, которое он уже получил, - думала она, закрывая лицо руками. - Пусть осуждают там, проклинают, а я вот назло всем возьму и погибну, возьму вот и погибну. Надо испытать все в жизни. Боже, как жутко и как хорошо!" (С, VIII, 16).

Именно Ольга Ивановна становится косвенным виновником гибели Дымова. И, как это часто бывает у Чехова, несчастье освобождает героиню из плена самообмана: "Она уже помнила только, что она из пустой прихоти, из баловства, вся, с руками и с ногами, вымазалась во что-то грязное, липкое, от чего никогда уж не отмоешься..." (С, VIII, 28).

Таким образом, во второй половине 1'880-х годов в творчестве Чехова появляется герой, живущий в системе созданных им нравственных иллюзий, которые и определяют характер отношений героя с действительностью. Игра перестает быть средством приспособления к условиям окружающей жизни, она становится жизненной потребностью героя, единственно возможным способом его существования. Необходимость принятия ответственных решений герой как бы передоверяет до него накопленному опыту решения типичных жизненных конфликтов. Почерп

нуть такой опыт можно от родителей и учителей, из книг и газет, просто наблюдая за окружающими, одним словом, варясь в обыденном жизненном соку. Но шаблонные реакции на ситуацию, во-первых, свидетельствуют о внутренней несвободе и несамостоятельности личности, во-вторых, как правило, серьезно расходятся с реальностью, поскольку герой часто склонен несколько обобщать ситуацию и подгонять ее под свои стереотипичные о ней представления, не обращая внимания на так называемые мелочи и детали, из которых, собственно, складывается как повседневная человеческая жизнь, так и чеховский художественный мир4.

П. "Бессознательная ложь есть не ложь, а ошибка"

В конце 1880-х годов у Чехова появляются герои, которые относятся к своей жизни так же, как неграмотный Пантелей ("Степь", 1988), перемешавший в сознании правду с вымыслом и переставший отличать одно от другого. "Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль "длинные ножики" и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого или сам сочинил их в далеком прошлом, и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Все может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка все при

нимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценил свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было" (Выделено мной. -В.М.) (С, VII, 72).

Одну из главных тем чеховского творчества можно обозначить формулой "Жизнь, обесцененная игрой". Действительность, как правило, если не враждебна, то равнодушна по отношению к чеховскому герою. Она лишена даже намека на сострадание, в ней нет "счастливых случайностей", нет "угодников Божьих или ангелов", которые спасают от верной гибели купцов и путников в сказочных рассказах Пантелея, однако, не спасли его жену и детей от страшной смерти в реальной жизни.

Пытаясь защититься от действительности, "человек испуганно хватается за какую-нибудь версию об окружающем его мире и слепо верует в нее. Человеку "кажется", что он понимает то, что видит и слышит, и человек отчаянно сопротивляется утрате этого "кажется", иначе он тут же попадает в холодные объятия первобытного ужаса - естественного состояния человека, понимающего, что к чему в этой страшной жизни", - характеризует мироощущение чеховского героя Петр Долженков5.

Устрашающая действительность всегда присутствует или угадывается в произведениях Чехова - "бадьей, сорвавшейся в шахте", несчастьем или смертью, то есть "бесконечным", как все уравнивающим масштабом. Действительность не укладывается в рамки вымысла, который

создает и которым живет герой. Чеховский персонаж играет в свою жизнь на фоне смерти, однако, не смерть, а жизнь является предметом художественного исследования Чехова, точнее - искусство жить, умение ладить с жизнью, не утрачивая при этом внутренней свободы, ощущения своей неповторимой индивидуальности, своего "Я"1. Мотив смерти у Чехова лишь подчеркивает всю глубину экзистенциального одиночества героя и остро ставит вопрос об искусстве жить, поскольку самообман, обесценивающий жизнь реальную, на фоне неизбежной смерти выглядит непозволительной роскошью. Но многие чеховские герои предпочитают ничего не знать об истинном положении вещей и тщательно оберегают свои иллюзии.

Так, играет роль "литератора" герой рассказа "Хорошие люди" (1886) Владимир Семенович Лядовский. Его занятие - писать газетные фельетоны. Однако если спросить его, чем он занимается, "то сквозь золотое pince-nez открыто и ясно поглядели бы на вас большие блестящие глаза и тихий, бархатный, шепелявый баритон ответил бы вам:

- Я занимаюсь литературой!" (С, V, 413).

Уже с самых первых страниц читателю становится ясно, что Лядовский был не столько "пишущим", сколько "в нем был виден пишущий" (С, V, 413). Всю жизнь он посвятил мелочной окололитературной суете, сочинительству банальных рецензий и хлопотам на вечерах в пользу уча--щейся молодежи. За всем этим он не заметил переворота, который произошел в душе самого близкого его человека - сестры Веры Семеновны. Долгое время Вера Семеновна была участником спектакля, инсцениро

ванного Лядовским: "Она любила его самого, его программу, благоговела перед его фельетонами, и когда ее спрашивали, чем занимается ее брат, она тихим голосом, точно боясь разбудить или помешать, отвечала: "Он пишет!.." (С, V, 415). Но отношение Веры Семеновны к брату и их образу жизни постепенно менялось: его работа уже казалась ей мелкой, она стала задумываться над вечными, "проклятыми" вопросами о справедливости, предрассудках, непротивлений злу... Перемены в сестре раздражали Владимира Семеновича. "Думал он не о муках одиночества, какое переживает всякий начинающий мыслить по-новому, по-своему, не о страданиях, какие неизбежны при серьезном душевном перевороте, а о своей оскорбленной программе, о своем уязвленном авторском чувстве" (С, V, 421,422).

Собственные иллюзии оказываются для героев Чехова важнее даже самых близких и дорогих в жизни людей. Вера Семеновна расшатала модель мира, которую создал и в которую свято веровал Лядовский. Она нарушила его душевный покой, правила его игры в жизнь, усомнившись в их подлинности и разумности, а нарушитель правил, как мы помним, должен быть изолирован и выведен из игры. Действительно, Лядовский стал "относиться к сестре холодно, небрежно-насмешливо и терпел ее в своей квартире, как терпят старух-приживалок" (С, V, 422). Вскоре Вера Семеновна уехала от брата в N-скую губернию прививать оспу. А Владимир Семенович умер. Через несколько лет могила его сравнялась с землей, крест повалился, а на предложение собрать несколько рублей и привести могилу в порядок никто из "пишущих" не откликнулся. "Уже никто не помнил Владимира Семеныча. Он был совершенно забыт" (С, V, 423).

Финал рассказа не имеет ничего общего с мотивом vanitas ("суета сует"). Это не вздох сожаления о бренности всего земного. В центре рассказа не смерть, а жизнь, точнее, смысл жизни. Будничность смерти Ля-довского, отсутствие всякого намека на какой бы то ни было след, который он оставил после себя, неизбежно ставит перед читателем вопрос: зачем жил Лядовский? Самообман, на алтарь которого он положил лучшие свои годы и ради сохранения которого оттолкнул от себя сестру, не получает в рассказе никакого оправдания, а значит, его игра в литератора действительно была только игрой.

Игра чеховских героев в произведениях, созданных после 1886 года, нередко основана на подражании разнообразным типажам. Подражает образу "настоящего литератора" Лядовский, подражает герой рассказа "У знакомых" (1898) Сергей Сергеевич Лосев: "И всегда он подражал кому-нибудь; если закатывал глаза, или небрежно откидывал назад волосы, или впадал в пафос, то это значило, что накануне он был в театре или на обеде, где говорили речи. Теперь он шел, как подагрик, мелкими шагами, не сгибая колен, - должно быть, тоже подражал кому-то" (С, X, 10).

Подобным бытовым лицедейством игра Сергея Сергеевича в жизнь не ограничивается. Понять природу его самообмана, заглянув под маску "непрактичного, но честного идеалиста",-каковым считает себя Лосев, читателю позволяет отстраненный взгляд старинного друга семьи Под-горина. Перед нами гибнущее "дворянское гнездо", очень похожее на то, какое мы встретим в "Вишневом саде". Кузьминкам угрожают торги, обитатели имения стараются об этом не думать, успокаивая себя абстрактным и ни к чему не обязывающим "мы что-нибудь придумаем!".

О главе семейства Сергее Сергеиче все говорят, что "он очень добр и потому расточителен; он идеалист, и потому непрактичен; он честен, чист душой, не умеет приспособляться к людям и обстоятельствам, и потому ничего не имеет и не находит себе определенных занятий" (С, X, 14). Однако честность и идеализм не мешают Лосеву проматывать имение и обманывать жену.